Вспоминая Нисаргадатту Махараджа. Дэвид Годман - 2  
Гарриет: С вами случалось когда-нибудь подобное этому?

Дэвид: Да, и я думаю, что именно это он и подразумевал под «получением знания». Это не было интеллектуальным знанием того, о чѐм он говорил, и это также не было Само-реализацией. Это было состояние, в котором концепции временно исчезали, оставляя лишь простое сознавание бытия, находящегося под ними. Пока эти состояния продолжались, они приносили большую пользу, давая вам уверенность в том и прямое переживание того, что есть нечто реальное и неизменное, нечто такое, что существует независимо от того, присутствует ум или нет.

Гарриет: Всѐ это очень интересно, но, как вы сами заметили, это преимущественно является вашими личными предположениями. А сам Махарадж когда-нибудь это подтверждал, он говорил, что это было тем, что он делал или пытался сделать для приходивших к нему людей?

Дэвид: Прямо не говорил. Он никогда не объяснял и не анализировал свои учительские приѐмы, или, по крайней мере, не тогда, когда я там присутствовал. Большинство того, о чѐм я только что сказал, является результатом моего собственного опыта и моего толкования того, свидетелем чего я был. Однако алгоритм происходившего был неоспоримым: люди приходили к Махараджу, у них происходил разговор или завязывался спор, но в какой-то момент они отбрасывали все свои идеи, поскольку убеждались в том, что прямое переживание обесценило все давно накопленные и лелеемые ими представления.

Позвольте мне рассказать вам об одном разговоре, который произошѐл у меня с Махараджем и который даѐт одно хорошее и обстоятельное подтверждение того, что я только что пытался объяснить. Но перед этим я хотел бы отметить, что я иногда затевал спор с Махараджем только по той причине, что знал, что он любит, когда люди с ним спорят. Он любил пикироваться в ходе обсуждений, и если людям нечего было сказать или спросить, то я брал инициативу на себя и завязывал с ним дискуссию.

Я не могу точно вспомнить, что мы ещѐ обсуждали в тот день, но я хорошо помню, что был момент, когда мы говорили около пяти минут, в течение которых я старался указать ему на некое противоречие, которое я якобы увидел в его учении. В свою очередь он старательно меня убеждал, что никакого противоречия там нет. Всѐ это происходило в очень добродушной атмосфере, и думаю, что он знал, что я дискутировал с ним, во-первых, потому что мы оба любили разговоры и споры на духовные темы, и, во-вторых, потому что ни у кого из остальных присутствовавших не было неотложных вопросов.

Однако примерно через пять минут он решил прекратить эту дискуссию: «Я не думаю, что ты действительно понял цель моих диалогов здесь. Я не рассказываю все эти вещи людям только лишь затем, чтобы убедить их, что всѐ это является правдой. Я не говорю обо всѐм этом для того, чтобы люди строили на этой основе некую рационально обоснованную философию, свободную от противоречий. Когда я говорю все эти слова, то я предназначаю их вовсе не для вашего ума. Я направляю эти слова прямо в ваше сознание. Я высаживаю эти слова в вашем сознании. Если вы нарушаете процесс их приживления там, обсуждая их смысл, то им не удаѐтся пустить корни. Однако как только мои слова приживутся в вашем сознании, они прорастут, вырастут и в должный момент принесут плоды. И это никак не зависит от вас. Всѐ это происходит само по себе. Однако если вы слишком много размышляете об этих словах или обсуждаете их значение, вы отдаляете время их созревания».

Всѐ это было сказано с большой сердечностью. Однако в тот момент он был очень и очень серьѐзен. Пристально посмотрев на меня, он очень строго сказал: «Хватит разговоров. Молчи и дай словам делать их работу»! Конец разговора.

Я всегда вспоминаю этот разговор с радостью и оптимизмом. Я чувствую, что я был благословлѐн его присутствием и получил благословение на будущее теми словами истины, которые он во мне посадил. Думаю, что эти слова пребудут со мной всегда, и знаю, что в положенный момент они расцветут.
Гарриет: И вы подчинились его указаниям? Вы перестали думать о его учении?

Дэвид: До вашего сегодняшнего прихода я действительно много лет не думал о его учении. Я даже не читал многие из новых книг, содержащих диалоги с Махараджем. Этот ответ, который я дал вам несколько минут назад: «Чем больше я слушаю Махараджа, тем больше понимаю, что хочет мне сказать Бхагаван», встречается в одной из книг, но я лишь несколько лет назад узнал об этом. Моя бывшая жена Васанта, читая однажды книгу, сказала: «Это о ком-то из Раманашрамама. Ты не знаешь, кто это?» Она прочла несколько строк, и я понял, что это был я.

Обычно я прочитывал книгу «Я есть ТО» от корки до корки примерно раз в год, но теперь я совсем в неѐ не заглядываю. Только иногда, бывая в библиотеке Раманашрамама, я беру «Я есть ТО» и читаю вступительные слова двадцать третьей главы. Эти слова чудесно описывают состояние джняни, и я никогда не устаю их перечитывать. Кроме разве что этого, я редко теперь думаю об учении или читаю о нѐм.

Должен сказать, что моя голова в более чем достаточной степени наполнена другими концепциями, которые, словно гербициды, воздействуют на слова истины, посаженные во мне Махараджем. И всѐ же во мне живѐт огромная вера в непреодолимую силу его слов. Рано или поздно они принесут свои плоды.

Гарриет: Рамаш Балсекар говорил: «Самым эффективным усилием является немедленное осознанное восприятие реальности». Некоторые люди понимают смысл этих слов таким образом, что если вы не получаете прямого переживания в течение того времени, когда Гуру (в данном случае Махарадж) говорит с вами, вы не получите его никогда. Вы уверены в том, что в данном случае вы не занимаетесь самообманом?

Дэвид: В том, что вы говорите, есть определѐнный смысл. Если вы не позволяли своему интеллекту стоять на пути, когда говорил Махарадж, то его слова и сила, содержащаяся в них, делали свою работу. Когда он говорил, он не просил вас участвовать в этом процессе никоим образом. Как он мог просить вас что-либо делать, если он знал, что вы не существуете? Он не просил вас понять и не говорил: «Делай это и ты достигнешь просветления». Он вообще к вам не обращался. Он направлял свои слова непосредственно в ваше сознание в попытке заставить вас осознать, кем вы являетесь на самом деле. Однако если его слова не давали немедленного результата, он знал, что они могут принести пользу потом. Вспомните, что произошло с ним самим. Сиддхарамешвар сказал ему, что он есть Брахман. Нисаргадатта бился над этим три года, пока, наконец, не оставил сомнения и не познал истинность этого.

Слова джняни обладают особой силой, и эта сила не исчезает через две секунды после того, как джняни эти слова произнѐс. Эта сила продолжает оставаться действенной, продолжает свою работу.

Гарриет: Сам Махарадж подтверждал это?

Дэвид: Да. Я уже не помню, как возникла эта тема, но я слышал, как он сказал: «Слова просветлѐнных существ обладают силой, дающей им долгую жизнь. Великие святые прошлого проповедовали свои учения, и эти учения сохранились благодаря присущей им силе и власти. Другие люди также могли говорить те же вещи и в те же времена, но их слова уже исчезли, поскольку они не обладали силой. Слова же джняни пережили века, потому что им присуща сила и власть Атмана». Я привѐл этот ответ Пападжи, когда брал у него интервью несколько лет назад. И он со всей уверенностью его подтвердил.

Гарриет: Когда вы говорите, что эти слова «пережили века», то вы имеете в виду, что они выжили только в книгах, как памятные высказывания, или они всѐ ещѐ имеют силу, чтобы пробуждать людей даже спустя столетия после того, как они были сказаны? Разве непосредственное присутствие учителя при этом не является необходимым?

Дэвид: Думаю, что мне следовало бы сказать, что живой Гуру в человеческом облике необходим для всех, кроме лишь тех людей, которые более всего созрели для реализации Атмана. Однако, хотя бы раз увидев настоящего Гуру и побывав рядом с ним, вы навсегда обретаете его присутствие. Вы можете настроиться на его присутствие, его милость и его силу любыми путями: глядя на его фотографию, думая о нѐм или читая его слова.

Гарриет: И снова я хочу уточнить: это ваше личное мнение или вы располагаете каким-либо подтверждением этого, полученным от Махараджа?

Дэвид: Я помню один разговор, состоявшийся у меня с Махараджем, когда я впервые пришѐл к нему. Я не помню, с чего мы его начали, но кончился он тем, что мы заговорили о силе Гуру и всевозможных путях еѐ проявления. Я находился под большим впечатлением от книги «Я есть ТО», был очень ею тронут, и сказал об этом Махараджу.

Я: Несколько месяцев подряд я читал книгу «Я есть ТО». Через еѐ слова я почувствовал очень сильную связь с вами и вашим учением. Можно ли осуществить связь с Гуру только через чтение его слов, или же необходимо прийти к нему лично?

Махарадж: Слова сделают свою работу в любом случае, услышите ли вы их или прочтѐте. Вы можете либо прийти сюда лично, чтобы услышать их, либо вы можете прочесть их в книге. Если учитель просветлѐн, они будут нести в себе силу.

Я: В моѐм случае я прочѐл слова живого Гуру, и эти слова заставили меня прийти сюда, чтобы увидеть вас. Возможно, ваши слова оказывают такое сильное воздействие, потому что вы живы. Я осуществил контакт с живым учителем, живым присутствием. А что можно сказать о гипотетическом случае кого-нибудь другого, кто возьмѐт в руки «Я есть ТО» через пятьдесят лет в стране, находящейся за несколько тысяч миль отсюда? Этот человек никогда не сможет вас увидеть. Будут ли эти слова всѐ ещѐ обладать преобразующей и пробуждающей силой?

Махарадж: Время и пространство существуют в вашем уме, но не в Атмане. Для силы Истинного Я не существует ограничений. Сила Истинного Я всегда присутствует, всегда работает, она неизменна. Меняется лишь готовность и устремлѐнность людей к сосредоточению внимания на Нѐм. Если кто-нибудь прочтѐт эту книгу, находясь в тысяче миль отсюда даже через тысячу лет, эти слова сделают свою работу, если читающий их человек будет находиться в подходящем состоянии, чтобы их слушать и воспринимать.

Он не сказал на самом деле, что, благодаря чтению слов ушедшего из жизни Гуру, человек может стать просветлѐнным, но он ясно дал понять, что слова просветлѐнного существа, даже будучи написанными в книге, заряжены энергией, которая может быть воспринята будущими поколениями. Думаю, я поднял этот вопрос по причине моих отношений с Раманой Махарши. Этим «гипотетическим» человеком, который открыл для себя слова великого, но уже оставившего этот мир Гуру, был я. Наверное, я действительно хотел узнать, мог ли Рамана Махарши быть Гуру для такого человека, как я, родившегося спустя годы после его смерти. Махарадж не ответил на мой вопрос, но он убедил меня в том, что значительная доля силы и власти Гуру присутствует в записях его учения.

Через какое-то время я пришѐл к выводу, что живой Гуру в человеческой форме действительно необходим для подавляющего большинства людей, но в то же время я испытываю огромное уважение к силе, пребывающей в записанных словах Гуру.

Гарриет: Этот диалог был записан? Я думаю, что он мог бы быть очень важным для многих таких, как я, людей, которые открыли для себя Махараджа через много лет после его смерти.

Дэвид: Сомневаюсь. Это была очень спокойная дневная сессия, и нас присутствовало там лишь несколько человек. Впрочем, никакой организованной записи не велось никогда. Люди, у которых были магнитофоны, приносили их с собой и делали записи с тех мест, где они сидели. Кроме того, даже такие записи велись лишь в течение последней пары лет, а когда я пришѐл впервые, вряд ли вообще кто-нибудь это делал.

Гарриет: Вы говорите о «готовности» и «стремлении слушать» как о ключевых факторах. Говорил ли когда-нибудь Махарадж о том, почему лишь некоторые люди получают прямой опыт, в то время как большинство – нет?

Дэвид: Я действительно однажды говорил с ним об этом. Это произошло в один из моих последних визитов. Я тогда пришѐл с моим другом, Кэри Мак Гроу, и мне стало известно, что это был как раз день рождения Кэри. Когда он мне об этом сказал, мы сидели в кафе на Грант Роуд в перерыве между окончанием бхаджанов и началом утренней сессии вопросов-и-ответов. Мы все должны были покидать комнату Махараджа на полчаса или около того, пока она подметалась и убиралась. Большинство из нас шло выпить чаю или кофе на Грант Роуд.

Я спросил Кэри, какой подарок он хотел бы получить, на что он ответил: «Возвращайся и завяжи хороший спор с Махараджем. Мне нравилось слушать, как ты изводил его дискуссиями по поводу его учения, но сейчас ты держишь свой рот на замке. Возвращайся к нему и заведи его хорошенько на какую-нибудь тему. Это и будет твоим подарком для меня».

У меня как раз не было большого желания спрашивать Махараджа о чѐм бы то ни было, и мне определѐнно не хотелось пускаться в глубокую дискуссию. Думаю, что к тому времени Махарадж, наконец, усмирил мою предрасположенность к спорам, и меня весьма устраивало просто сидеть
позади и слушать то, что хотели сказать другие. Мы вернулись обратно, однако я не представлял, о чѐм бы я мог заговорить. После того, как всѐ расселись по местам, Кэри толкнул меня локтѐм, и неожиданно я обнаружил, что уже говорю о том, почему одни люди достигают просветления, а другие нет.

«Рамана Махарши, – сказал я, – просветлел за несколько минут. Вы реализовали Атман через три года после момента встречи с вашим Гуру. Другие люди пытаются этого достичь на протяжении пяти десятков лет и не имеют успеха. Почему так происходит? Может быть, те люди, которые безуспешно тратят на это всю свою жизнь, делают что-то не так?»

Большинство индуистских учителей отвечают на подобные вопросы, объясняя, что некоторые люди в большей или меньшей степени завершили свою работу в предыдущих рождениях и поэтому в этой жизни смогли реализовать Истинное Я очень быстро. Но это не было тем, что устраивало Махараджа, поскольку он настойчиво отказывался принимать существование реинкарнации как таковой. Мне было немного странно это слышать, поскольку в тот период, когда я к нему приходил, на суперобложке книги «Я есть ТО» был представлен диалог с ним, где он весьма обстоятельно объяснял, как происходит реинкарнация. Однако в то время, когда я его посещал, я ни разу не слышал, чтобы он хотя бы допустил существование реинкарнации, и часто он говорил, что еѐ нет.

Суть моего вопроса состояла в следующем: «Если идея реинкарнации отвергается, как это, по-видимому, происходит в вашем случае, то как кому-то такому, как, например, Рамана Махарши, удаѐтся достичь просветления, не желая этого, не прикладывая никаких усилий и не выполняя никакой практики, в то время, как все остальные борются за это десятилетиями и терпят неудачу?»

«Это химия, – ответил Махарадж. – Некоторые люди рождаются с чистой химией, а некоторые – нет. Те, чья химия чиста, становятся просветлѐнными, те же, кто имеет загрязнѐнную химию, просветления не достигают».

Понятие «химии» было одной из своеобразных аналогий или метафор, которые использовал Махарадж. Думаю, эта аналогия возникла от сравнения с тем химическим составом, которым покрывается киноплѐнка. Махарадж утверждал, что все мы получаем свою «химию» в момент зачатия, которая является нашей судьбой в данном рождении. В определѐнном смысле, это как фильм, некий сценарий, который выдаѐтся нам на текущую жизнь.

Традиционный индуизм учит, что у нас есть прарабдха-карма, неизменяемая судьба данного рождения, которая является неизбежным результатом тех действий, которые мы совершали в прошлых жизнях. Махарадж не включал действия прошлых жизней в свою «химическую» теорию, но предлагал свой альтернативный набор факторов.

Я уже не помню, во время ли этого разговора, или в какой-то другой день, но я спросил его о составе этой «химии». Он ответил, что он представляет собой широкую комбинацию разнообразных факторов, таких как: родительские гены, астрологическая конфигурация в момент зачатия, окружение, в котором будет расти ребѐнок, – это только некоторые из тех, которые он назвал. Все эти факторы в определѐнный момент объединяются и образуют тело, или, правильнее сказать, эмбрион, с установленной для него судьбой.

«В этом слишком много предопределѐнности, – сказал я. – Если чистота химии определяет, достигнем мы просветления или нет, то в таком случае, почему мы вообще должны об этом беспокоиться? Каков тогда смысл в попытках или их отсутствии, в желании или нежелании, если чистота химии уже заранее решила за нас этот вопрос? Тогда мы все можем просто идти домой».

На это Махарадж ответил так: «Нет, это не является чем-то заранее абсолютно определенным. Преобладающее большинство людей в мире рождается с грязной химией. Ничего из того, что они делают или не делают, не будет иметь никакого значения. Просветление не для них, и большинство из них даже никогда не задумываются о подобных вещах. На противоположном конце спектра находится крайне малое количество очень чистых существ, которые приходят к осознанию своей истинной природы совершенно без какого-либо стремления или намерения».

Он этого не сказал, но я думаю, что он отнѐс бы Раману Махарши к этой категории.

«Между этими двумя крайними полюсами, – продолжал Махарадж, – находится небольшое количество людей, чья химия загрязнена лишь в незначительной степени. У этих людей есть шанс стать просветлѐнными. Если им удастся встретить Гуру, который сможет показать им Истину, и если их искренность и серьѐзность будут достаточно велики, они смогут очистить свою не слишком загрязнѐнную химию и узнать, кем они являются на самом деле.

Вот поэтому-то мы все здесь сегодня и находимся. Люди, приходящие к учителю с сильной жаждой свободы являются теми, у кого есть лишь немного нечистых примесей. Это те люди, для которых освобождение возможно».

Гарриет: Считал ли он, следовательно, людей, приходивших к нему, духовно продвинутыми? Там ведь наверняка находились люди всевозможных сортов. Не могли же все из них быть кандидатами на освобождение.

Дэвид: Да, состав присутствовавшей там аудитории был весьма эклектическим, – начиная от просто любопытствующих ищущих, до тех людей, которые проделали путь длиной в половину земного шара, потому что они отчаянно стремились к освобождению и надеялись, что Махарадж сможет им помочь.

Иногда мне приходилось сидеть рядом с врачом-гомеопатом, жившим через несколько улиц оттуда. У него не было никакого интереса к освобождению, и он рассматривал Махараджа просто как источник развлечения.

«Это лучшее шоу в округе, – сказал он мне однажды. – Я прихожу сюда только потому, что мне нравится наблюдать, как Махарадж общается с теми, кто к нему приходит. Я не верю ни одному слову из того, что он говорит, но представления он устраивает прекрасные».

Этот человек как-то случайно мне поведал, что речь Махараджа, говорившего на маратхи, иногда бывала очень грубой и вульгарной. Он сказал, что переводчики, все из которых были порядочными индусами, принадлежавшими к среднему классу, иногда попадали в слишком сложное положение, затрудняясь передавать сказанное Махараджем без смущения и с полной силой его вульгарности. В конце сессий он на улице отзывал меня в сторону и получал огромное наслаждение, рассказывая обо всех тех разнообразных сексуальных шутках и двусмысленностях, которые не доходили до нас, поскольку переводчики их опускали. Думаю, что развлечение доктора включало в себя также наблюдение за тем, как его соседи начинали испытывать неловкость, слушая наиболее непристойные высказывания Махараджа.

В какой-то мере Махарадж сам определял, какие именно люди могли приходить и оставаться с ним, устанавливая перечень тем, которые он хотел обсуждать и которые не хотел. У него не было интереса к тому, что он называл «детсадовскими уроками». Имелось в виду, что обычно он отказывался говорить о многих догматах традиционного индуизма: о ритуальном богослужении, карме и реинкарнации, о распространѐнных практиках, таких как джапа и тому подобном. Большое число присутствовавших там иностранцев приехало после того, как они прочли книгу «Я есть ТО». Они хотели говорить об освобождении, а не о традиционных индийских практиках и обрядах, и Махарадж был рад им помочь. Люди, желавшие обсуждать другие вопросы, вскоре уходили, чтобы найти какое-нибудь более подходящее место, где бы они могли удовлетворить свои интересы. Были, однако, и другие люди, которые изначально приходили с традиционными идеями и представлениями, но в итоге попадали под влияние обаяния Махараджа и его радикального учения, хотя, я думаю, что таких было меньшинство.

Я помню, как однажды Мулларпаттам рассказывал нам: «Когда я впервые пришѐл сюда, я был традиционным бхактой Рамы. Я считал, что если у меня будут видения Рамы, то это даст мне гарантию, что после своей смерти я смогу воссоединиться с ним в Вайкунте (небесном царстве Рамы). В первый же день моего прихода Махарадж сказал мне, что Вайкунты не существует. Меня очень шокировало, что Гуру может такое говорить, но я почувствовал притяжение к нему и остался. За короткое время я отказался от всех своих идей о богах и их небесах».

Некоторые другие люди из числа местных жителей также считали бескомпромиссное учение Махараджа об освобождении очень интересным, однако на протяжении того времени, когда я приходил туда, на утренних сессиях вопросов-и-ответов число иностранцев обычно превышало число местных жителей в соотношении приблизительно три к одному. Возможно, причиной этого было то, что многие преданные из Бомбея должны были ходить на работу, но даже по выходным и праздникам иностранцев всегда было больше, чем индусов.

Вечером проводились отдельные сессии на маратхи. Нас никогда на них не приглашали, поскольку там было слишком тесно, чтобы вместить всех желающих, поэтому я не знаю, что происходило на этих сессиях.

Гарриет: Было ли у вас чувство, что его отношение к иностранцам отличалось от отношения к представителям местного населения?

Дэвид: Я бы просто сказал, что у нас были другие подходы, другая культура и в целом другие устремления. Когда мы обращались к Махараджу, его ответы отражали эти отличия.

Однажды утром пришла одна новая индийская пара и задала Махараджу ряд вопросов на английском о том, как вести непривязанную духовную жизнь, если они окружены семьѐй и имеют служебные обязанности. В Индии этот вопрос относится к числу стандартных, и каждый, кто занимается духовным учительством, должен знать стандартный ответ на него. Махарадж отнѐсся к этим людям очень вежливо и уважительно, и проговорил с ними около пятнадцати минут. Затем он попросил их уйти. Это было немного необычным, поскольку, закончив разговор с Махараджем, человек, задающий вопрос, как правило, возвращался на своѐ место и слушал, что хотели сказать другие люди.

В данном же случае Махарадж проводил их взглядом, пока они не скрылись из виду, спускаясь по лестнице, а затем, выждав ещѐ около десяти секунд, разразился довольным хохотом.

Хлопнув себя по бедру, он сказал: «Такие вот скучные разговоры приходилось мне вести, пока не приехали все вы, иностранцы».

Думаю, что ему доставляло удовольствие говорить с людьми, которые приходили не для того, чтобы обсуждать все свои семейные и служебные проблемы. И также он знал, что с иностранцами он мог быть более раскрепощѐнным и свободным в выражениях, что ему особенно нравилось.

Гарриет: Не могли бы вы привести пример?

Дэвид: Однажды утром он посмотрел вокруг и увидел, что, за исключением переводчика, в комнате больше не было никого из местных людей. На его лице возникло озорное выражение, и он сказал: «Для человеческой жизни абсолютно необходимы три вещи: пища, кислород и секс».

Мы все оживились. Это было чем-то отличным от обычных лекций о сознании. Мы стали ждать, когда он продолжит, разовьѐт тему и даст более подробные объяснения, но он отказался это делать.

Вместо этого он сказал: «Ну же! Кто-нибудь, оспорьте это утверждение. Ведь оно очень спорное. Пусть же кто-нибудь не согласится со мной». Это выглядело так, будто он хотел разжечь спор, но только не было ясно, о чѐм. И поскольку никто не выразил желания оспорить его высказывание, на выручку решил прийти я, приняв на себя жребий «козла отпущения».

«Если несколько минут вы не будете дышать, вы умрѐте, – начал я. – Если вы не будете есть несколько недель, вы умрѐте. Но я никогда не слышал о человеке, который умер оттого, что он не мог вести половую жизнь. На каком основании вы утверждаете, что секс является обязательным для человеческого существования?»

Махарадж отказался давать объяснения. Вместо этого он снова повторил: «Три вещи являются абсолютно необходимыми для человеческой жизни: пища, кислород и секс».

Я не мог понять, то ли он сам хотел начать обсуждение этой темы, то ли он хотел, чтобы я еѐ развил.

«Вы хотите сказать, что все мы должны вести половую жизнь, потому что в противном случае мы умрѐм?» Я пытался заставить его открыть причину того, почему он неожиданно
поднял эту тему.

«Нет, – сказал Махарадж, – я совсем не об этом говорю. Я просто говорю: три вещи являются абсолютно необходимыми для человеческой жизни: пища, кислород и секс».

Я сделал ещѐ пару попыток подойти к вопросу иначе, но они ни к чему не привели, и было похоже, что больше никто из находившихся в комнате не имел желания прийти мне на помощь, присоединившись к моим стараниям. А Махарадж всѐ продолжал повторять своѐ оригинальное утверждение. Но заслышав через несколько минут шаги на лестнице, он немедленно заговорил о сознании, и к тому времени, когда новые посетители – группа местных жителей – вошли в комнату, он уже достаточно углубился в свои стандартные объяснения.

Он явно чувствовал бы себя неуютно, если бы ему пришлось обсуждать секс в присутствии своих преданных из маратхи. Я так никогда и не узнал, каков был смысл его утверждения, поскольку он больше никогда не затрагивал этот вопрос.

Гарриет: После сказанного вами у меня возникло ощущение, что Махарадж испытывал большое уважение к иностранцам, приехавшим потому, что они искали истину о самих себе, а не временное успокаивающее средство, какую-нибудь практику или веру, которая помогла бы им оставаться счастливыми в течение какого-то ограниченного периода времени.

Дэвид: В каком-то смысле, да. Я действительно слышал от него пару раз, что он уважает тот факт, что все мы оставили нашу жизнь на Западе, чтобы приехать в Индию в поиске освобождения, но это не означало, что на практике он обращался с нами уважительно. На всех из нас в разных ситуациях он кричал, и все мы прошли через периодическое изгнание из комнаты за то, что мы сказали или сделали. Все мы его немного побаивались, поскольку никогда не знали, когда у него произойдѐт очередная вспышка раздражения.

Все мы приходили для того, чтобы из нас выбили грязь, так же, как дхоби стирают одежду, ударяя
еѐ о камни. Махарадж сокрушал наши эго, наши умы и наши концепции, ударяя ими о нерушимую скалу Атмана, поскольку знал, что в большинстве случаев для нас это было единственной действенной помощью.

Несколько минут назад я говорил, что Махарадж отвергал все теории о реинкарнации, но однажды он всѐ же рассказал одну историю, которая, возможно, даѐт право предположить, что все мы когда-то уже искали Бога в Индии.

«В конце Рамаяны, – сказал он, – все животные, помогавшие Раме победить в войне, получили вознаграждение. Всем обезьянам было предложено отправиться в обезьяний рай. А что такое обезьяний рай? Огромное количество еды, непрерывные драки и неограниченный секс. Таким образом, все обезьяны получили рождение в человеческой форме на Западе в двадцатом веке, чтобы прочувствовать на собственном опыте свою идею о «рае». Однако через какое-то время всем им стала приедаться эта чрезмерность. Одна за другой они стали возвращаться в Индию, чтобы найти Раму и снова быть рядом с ним».

Гарриет: А за что он кричал на вас?

Дэвид: Я помню, как однажды я пытался поговорить с ним об усилии. Думаю, что я рассказывал ему о разных усилиях, которые я прикладывал, чтобы реализовать Истинное Я. Это было вскоре после того, как я только начал к нему приходить. На тот момент я ещѐ не понял, что в этой комнате на слово «усилие» установлено табу. Махараджу действительно не нравилось, когда кто-нибудь его произносил. Идея того, что существует личность, делающая что-то для достижения некоего духовного состояния, была ему абсолютно ненавистна. По-видимому, он чувствовал, что это говорит о полном непонимании его учения.

Когда у него уже возникло раздражение из-за использования мной этого слова, я всѐ ещѐ продолжал растекаться мыслью по древу, наивно полагая, что он, вероятно, просто не понимает, что я пытаюсь сказать. Чем больше я старался описать свои усилия и дать им обоснование, тем сильнее он раздражался. Закончилось тем, что я получил нагоняй за моѐ ошибочное понимание и ошибочные подходы. Меня это весьма ошеломило. До сих пор мне не встречался учитель, который бы так пренебрежительно относился к тяжѐлой работе и приложению усилий на духовном пути. Напротив, все остальные учителя, которых мне довелось встретить, охотно поддерживали подобную активность. Именно поэтому я изначально считал, что здесь имеет место какое-то недоразумение.

Уже позднее я понял, что, когда Махарадж говорил, он не давал указаний, которые следует выполнять. Он просто говорил вам, кем и чем вы являетесь. От вас ожидалось, что вы поймѐте и переживѐте то, о чѐм он говорил, а не превратите это в практику. Практика этого лишь подтверждала, что на самом деле вы не поняли, о чѐм он говорил.

Одним из вопросов, который всегда действовал ему на нервы, был такой: «Да, Махарадж, интеллектуально мне понятно, о чѐм вы говорите, но что мне нужно сделать, чтобы пережить это на опыте?» Если вы такое говорили, то это значило, что вы совершенно не поняли ни его, ни того, что он пытался сделать.

У меня есть ещѐ одно неприятное воспоминание о другом случае, когда он на меня разозлился. В один из дней моѐ внимание было рассеянным, а ум увлечѐн грандиозными фантазиями эго. Я погрузился в свой собственный маленький мирок, не придавая значения тому, что происходило вокруг. На середине предложения Махарадж прекратил изложение своего ответа кому-то другому, повернулся ко мне и стал на меня кричать, требуя отчѐта, слушал ли я его и понимал ли, о чѐм он говорит. Я выполнил малое простирание в качестве извинения и вернул своѐ внимание к тому, о чѐм он говорил. Позже несколько человек интересовалось у меня, почему он внезапно так неистово на меня напустился, ведь все они видели, что я просто сидел, думая о своѐм. Но я определѐнно это заслужил. Оглядываясь назад, я могу лишь сказать, что это только увеличило и мою внимательность, и мою веру в Махараджа. Когда вы понимаете, что сидящий перед вами учитель постоянно наблюдает за всеми ашими мыслями и чувствами, то это заставляет вас хорошенько очищать вашу мыслительную деятельность.

Ещѐ был случай, когда Махарадж рассердился на меня только потому, что один из переводчиков не понял, о чѐм я спросил. Я сказал, что накануне Махарадж сказал одно, а этим утром он говорит нечто такое, что можно назвать прямо противоположным сказанному вчера. Переводчик почему-то решил, что я критикую качество вчерашнего перевода и передал это Махараджу. Махарадж из-за этого очень на меня рассердился, но тогда я совсем не почувствовал себя задетым, поскольку сразу же понял, что его реакция была просто следствием недоразумения. Кто-то, в конце концов, объяснил переводчику, что я на самом деле имел в виду, и тот принѐс свои извинения за все волнения, к которым привели его комментарии.

Гарриет: Все ли переводчики были хорошими? Мне говорили, что некоторые из них были лучше, чем остальные.

Дэвид: Да, были и хорошие и не очень хорошие. Думаю, что все знали, кто из них хороший, а кто нет, но это не означало, что именно хороших переводчиков просили переводить, если они присутствовали. Похоже было, что в этой работе существовали определѐнные приоритеты. Тех переводчиков, которые ходили к Махараджу дольше всех, приглашали в первую очередь, невзирая на то, насколько были хороши их способности, а те, которые могли выполнять эту работу лучше, должны были ждать момента, когда будут отсутствовать главные переводчики. Когда я пришѐл впервые, утренние переводы преимущественно делал человек по имени Сапре. Даже несмотря на то, что большинство из нас совершенно не знало маратхи, мы чувствовали, что, судя по тому, как долго он говорил, многое он просто добавлял от себя. Несколько человек жаловалось на это Махараджу, но он всегда поддерживал Сапре и обычно сердился на тех людей, которые были им недовольны. Это и было причиной его резкого выпада, о котором я только что рассказывал: Махарадж решил, что я был ещѐ одним человеком, выражающим недовольство переводом Сапре.

Вторым по значимости в сложившейся иерархии был Мулларпаттам. Мне он нравился своей буквальностью. Возможно, он не был таким же беглым, как другие, но он завоевал моѐ уважение тем, что он строго придерживался текста, произносимого каждой из сторон. Однажды я задал Махараджу вопрос через него, и, когда пришѐл ответ, оказалось, что он был совершенно бессмысленным. При этом Мулларпаттам так лучезарно мне улыбался, как будто он только что передал мне некую неподражаемую жемчужину мудрости. Я подумал над сказанным ещѐ, но смысла снова не обнаружил и поэтому сказал несколько извиняющимся тоном: «Я ничего не понял из этого ответа. Я не вижу в нѐм никакого смысла».

«Я знаю, – последовал ответ Мулларпаттама, – я тоже нахожу его бессмысленным. Но это то, что сказал Махарадж, я просто это перевѐл». Почувствовав некоторое облегчение, я попросил его сказать Махараджу, что никто из нас не понял того, что он сказал, и что было бы хорошо, если бы
он объяснил этот вопрос немного иначе. После этого разговор наладился.

Я действительно уважал Мулларпаттама за это качество. Он не пытался вкладывать в ответы какой-нибудь смысл, и он не говорил Махараджу, что его ответы не имеют смысла. Он перевѐл для меня его слова буквально только потому, что Махарадж хотел, чтобы я услышал именно эти слова.

Самую нижнюю ступень в иерархии переводчиков занимал Рамеш Балсекар, – он стал приходить к Махараджу в 1978 году. Я сожалел об этом, поскольку, и по моему мнению и по мнению многих других находившихся там иностранцев, он был самым умелым переводчиком. У него было хорошее понимание того, как работают и выражают себя умы иностранцев, и он обладал достаточным интеллектом и памятью, чтобы при необходимости запоминать и затем переводить пятиминутный хаотичный монолог посетителя. То, что он был лучшим, было настолько очевидным, что многие из нас сознательно ожидали, когда придѐт его очередь переводить. Этим и объяснялись возникавшие иногда долгие периоды неловкой тишины во время работы других переводчиков. Все ждали их отсутствия, чтобы перевод мог делать Балсекар.

У каждого переводчика был свой особенный стиль и свои характерные выражения. Когда в 1980-х гг. я читал книги Джин Данн, я как будто снова переносился в комнату Махараджа, так как мне казалось, что я буквально слышу эти слова, а не просто читаю их. Я просматривал пару предложений и узнавал стиль Мулларпаттама или кого-нибудь другого, кто тогда переводил, и далее я уже слышал звучание этих слов в своей голове, как будто они прямо в тот момент исходили из уст переводчиков.

Гарриет: Значит всѐ, что содержится в этих книгах, является просто транскрипцией того, что сказал в тот или иной день работавший тогда переводчик? Это не является переводом оригинального текста на маратхи?

Дэвид: Я ничего не могу сказать о других книгах, я лишь знаю, как это было у Джин Данн. Я провѐл пару недель, бывая днѐм в еѐ квартире, которая находилась рядом с Чоупатти Бич. В тогдашний приезд моѐ собственное жильѐ находилось очень далеко, так что я там только ночевал. В те дни Джин переносила на бумагу магнитофонные записи бесед для книги «Семена сознания», и иногда она просила меня помочь ей понять некоторые неясные слова из звуковой записи или спрашивала моего мнения относительно того, стоит ли включать в книгу какой-нибудь определѐнный диалог. Наблюдая еѐ работу, а позднее читая еѐ книги, я понял, что она работала только со словами переводчиков.

Гарриет: Она спрашивала Махараджа, можно ли ей заниматься этой работой? Как случилось, что она за это взялась?

Дэвид: Насколько я помню, всѐ обстояло иначе. Это он попросил еѐ зан

















WEB © Nataris-studio 2012