Сайт переехал по адресу: IAMNESS.RU
Вспоминая Нисаргадатту Махараджа. Дэвид Годман - 3  
Гарриет: А вас самого разве никогда не привлекала возможность написать о Махарадже? Ведь вы, похоже, написали обо всех учителях, с которыми вам довелось общаться.

Дэвид: Однажды, ещѐ во время моих самых первых приходов к Махараджу, он спросил меня, какую работу я выполняю в Раманашрамаме. Я сказал, что веду библиотеку, а также пишу рецензии на книги для издающегося в ашраме журнала.

Он строго на меня посмотрел и спросил: «Почему ты не пишешь об учении?»

Я помню, что в тот момент меня это несколько удивило, так как к тому времени я ни слова ещѐ не написал ни о Рамане Махарши, ни о каком-либо другом учителе, более того, у меня вообще никогда не было интереса или влечения к подобной работе. Махарадж был первым, кто мне сказал, что я должен делать со своей жизнью.

Что же касается книги о Махарадже, то сама возможность этого как-то никогда не возникала. В те годы, когда я к нему приходил, я не писал вообще, а в 80-х и 90-х гг. у меня нашлась отнимающая всѐ моѐ время масса других проектов и тем.

Гарриет: Вы знаете много хороших историй, которые вы могли бы опубликовать, и, кроме этого, вы могли бы также поделиться вашей интересной трактовкой того, как Махарадж работал с людьми. Я нахожу то, что вы рассказываете, очень интересным, и думаю, что так же отнеслись бы к этому и другие люди, если бы вы взяли на себя труд обо всѐм этом написать.

Дэвид: Да, пока я сегодня об этом рассказывал, какая-то часть меня говорила: «Ты должен это записать». Чем дольше я говорю с вами, тем явственней растѐт это чувство. После вашего ухода, я, возможно, этим займусь и посмотрю, что мне ещѐ удастся вспомнить.

Гарриет: Думаю, что нам следовало бы поговорить обо всѐм этом значительно раньше. Но как вы вообще узнали о Махарадже, и чем он изначально вас привлѐк?

Дэвид: Как-то раз в 1977 году я дал своему другу Мюррею Фелдману прочесть книгу «Преодоление духовного материализма» Чогъяма Трунгпы, сказав, что она должна ему понравиться. Я знал, что когда-то он интересовался буддизмом и выполнял какие-то тибетские практики, и поэтому надеялся, что чтение этой книги доставит ему удовольствие. Он ответил любезностью в свою очередь, дав мне экземпляр книги «Я есть ТО» и выразив уверенность в том, что она мне также понравится. Сам Мюррей знал Махараджа уже много лет и даже приходил к нему в те времена, когда у него постоянно бывал Морис Фридман.

Помню, как ярко Мюррей описывал встречи Махараджа с Морисом: два пожилых человека ведут невероятно бурные дискуссии, в ходе которых они так распаляются и приходят в такое возбуждение, что доходит до споров нос к носу, сопровождаемых непрерывными возгласами и размахиванием руками. Он совершенно не понимал, что они обсуждали, но зато он хорошо чувствовал, с какой страстью они этому отдавались. Была ещѐ одна особенность: приходя к Махараджу в те времена, вы зачастую могли оказаться единственным посетителем. Вам предлагались чашка чая и очень серьѐзный разговор с глазу на глаз без каких-либо свидетелей.

А уже несколькими годами позднее я слышал, как Махарадж говорил: «У меня была такая спокойная жизнь, но “Я есть ТО” превратила мой дом в железнодорожную платформу».

Но вернѐмся к истории. Я отложил книгу, даже не начав читать: я лишь бегло еѐ просмотрел и почувствовал, что у меня возникло неприятие многих вещей, о которых говорил Махарадж. В то время я жил в Раманашрамаме и практиковал учение Бхагавана. В книге имелись явные сходства между тем, что говорил Махарадж и тем, чему учил Бхагаван, но я продолжал спотыкаться о расхождения, о такие, к примеру, утверждения, как то, что «я есть» не является конечной реальностью. И всѐ же эта книга медленно во мне оживала, пока, наконец, я не был ею пойман. Глядя на это сейчас, я думаю, что мог бы сказать, что внутренняя сила этих слов каким-то образом поборола моѐ интеллектуальное сопротивление некоторым идеям.

Я возвращался к этой книге снова и снова. Казалось, она притягивает меня к себе, но когда я брал еѐ в руки, оказывалось, что за один раз я могу прочесть лишь несколько страниц, не более. И это не потому, что она была скучной, и не потому, что я был не согласен с тем, о чѐм в ней говорилось.

Скорее это было чувство полного насыщения, возникавшее после прочтения лишь нескольких абзацев. Тогда я откладывал книгу и позволял словам какое-то время укладываться во мне. Я не размышлял над ними, не пытался их понять или выяснить, насколько я с ними согласен. Слова просто находились во мне, на переднем плане моего сознания, требуя к себе серьѐзного внимания.

Думаю, что изначально меня очаровали именно слова и учение, а не человек, от которого они исходили, поскольку я не помню, чтобы у меня в первые несколько недель после прочтения книги возникала настоятельная потребность увидеться с ним. Однако всѐ изменилось после того, как
некоторые из моих друзей и знакомых стали ездить на встречи с ним в Бомбей, – все они без исключения возвращались с восторженными отзывами. Но меня впечатляли не только их отчѐты: некоторые из них возвращались совершенно преображѐнными. Я помню американку по имени Пат, которая вернулась сияющей, лучащейся внутренним светом лишь после двухнедельного визита.

Пападжи рассказывал историю об одной немецкой девушке, которая вернулась в Германию и была встречена своим другом в аэропорту. Еѐ друг, который никогда не был знаком с Пападжи и никогда не бывавший в Индии, выполнил полное простирание у еѐ ног на полу аэропорта. Он ей так потом это объяснял: «Я не смог себя сдержать. Ты выглядела настолько явно духовно преображѐнной, что я просто обязан был это сделать».

Я знаю, что он чувствовал. Я никогда не выполнял простираний ни перед кем из тех, кто возвращался из Бомбея, но я видел признаки той радикальной трансформации, которой они подвергались. Но даже несмотря на это, прошло ещѐ несколько месяцев до того, как я решил поехать в Бомбей, чтобы самому увидеть, что там происходит.

Гарриет: Почему же так нескоро? Что заставляло вас медлить?

Дэвид: Вот только сейчас что-то всплывает на поверхность моей памяти, что-то такое, о чѐм я не вспоминал годами. После того, как я прочѐл «Я есть ТО» несколько раз, у меня появилась огромная вера в состояние и силу Махараджа. Я понял, что он был кем-то действительно стоящим. Я знал, что если я к нему приду, я приму любой его совет. Где-то в это же время я слышал рассказы о том, что двум иностранцам, которые приходили к нему, он посоветовал вернуться в их страны. Это меня немного встревожило. Я был очень привязан к Тируваннамалаю и определѐнно не хотел снова возвращаться на Запад. Что-то во мне знало, что если Махарадж скажет мне вернуться в Англию, я это сделаю. Я не хотел покидать Индию, и это было тем, что в течение нескольких месяцев удерживало меня от поездки к нему.

И была ещѐ одна неразрешѐнная проблема: на тот момент я не был уверен в том, нужен ли мне живой Гуру. Политическим курсом Раманашрамама всегда был тот, что Бхагаван может быть Гуру для всех, даже для тех людей, которые не встречались с ним при его жизни. Мне кажется, я знал все места в книгах Раманашрамама и в книге «Я есть ТО», где затрагивалась тема Гуру. Я довольно часто их перечитывал, однако так никогда и не приходил к какому-либо окончательному выводу о том, нужен мне живой Гуру или нет.

Гарриет: И что же в итоге помогло вам преодолеть ваше сопротивление поездке в Бомбей?

Дэвид: Одна австралийка, уже побывавшая там, предложила мне поехать с ней, и я согласился. Я всегда знал, что рано или поздно я туда поеду, мне просто нужен был толчок, чем и оказалось это приглашение. Я пытаюсь вспомнить, когда это было. Думаю, где-то в середине 1978 года, но точнее не скажу.

Гарриет: Каким было ваше первое впечатление? Что произошло, когда вы впервые приехали?

Дэвид: Помню, как я сидел в его комнате, ожидая, когда он туда поднимется. Я очень нервничал и был полон предчувствий, только не помню, почему. Припоминаю, что я попытался заговорить с сидящим рядом человеком, но тот попросил меня хранить тишину, чтобы он мог медитировать.

Пришѐл Махарадж, и уже через несколько минут я обнаружил себя сидящим перед ним, рассказывающим ему о себе и о причинах, меня к нему приведших. Это была дневная сессия, и людей было не много. Поскольку в тот день я был единственным новичком, он вызвал меня, чтобы узнать, кем я был и чего хотел.

Я объяснил ему, что я приехал из Раманашрамама, где прожил два года, и что я довольно интенсивно практиковал учение Бхагавана. В тот период моей жизни я часто медитировал по восемь часов в день, хотя ко времени встречи с Махараджем это время стало понемногу сокращаться.

Наконец, Махарадж спросил меня, есть ли у меня какие-нибудь вопросы, на что я ответил: «Сейчас нет. Я хотел бы какое-то время просто посидеть и послушать вас».

Его это удовлетворило, и он позволил мне ретироваться в глубину комнаты. Должен сказать, что тогда я уже успел почувствовать царившие там силу и мир его присутствия. Это было чем-то явно ощутимым.

Гарриет: Вы приехали к нему с какими-то вопросами? Было ли нечто такое, о чѐм бы вам хотелось с ним поговорить?

Дэвид: На самом деле я не помню. Помню, что всѐ закончилось нашим разговором, но каких-либо горящих вопросов у меня не было.

Гарриет: Как долго вы собирались с духом перед тем, как начать с ним диалог?

Дэвид: Думаю, что это произошло в следующую дневную сессию. Я хочу сказать, что, должно быть, сначала я провѐл там две полные сессии, просто слушая, что говорили другие люди, и что Махарадж говорил им.

Наконец, когда возникло очередное затишье, я спросил: «Уже несколько лет я практикую само-исследование, пытаясь удерживать внимание на внутреннем чувстве “я”, но, независимо от того, насколько интенсивно я это делаю, я вижу, что моѐ внимание задерживается на “я” не долее, чем на несколько секунд. Не похоже, чтобы происходило какое-то улучшение моей способности удерживать внимание на этом внутреннем чувстве “я”. Должны ли периоды сознавания “я” становиться всѐ дольше и дольше, пока они не станут более-менее постоянными?»

«Нет, – ответил он, – достаточно одного лишь сильного желания найти это “я” и исследовать его. Не беспокойся о том, насколько хорошо и насколько долго ты за него держишься. Сильное желание увидеть это “я” будет постоянно возвращать тебя к нему, когда твоѐ внимание будет блуждать. Если что-то для тебя является важным, то оно постоянно появляется в твоѐм уме. Если знание “я” является для тебя важным, ты будешь возвращаться к нему снова и снова».

Думаю, после этого я говорил с ним почти каждый день в основном о различных аспектах его учения о сознании. Похоже было, что он сам побуждал меня к задаванию вопросов, а я в свою очередь всегда любил его расспрашивать. Однако точные детали вопросов и ответов, по-видимому, навсегда ускользнули через прорехи моей памяти.

Гарриет: Все те разговоры, которые ведутся о Рамане Махарши, напомнили мне ещѐ об одном, о чѐм я хотела вас спросить. Мы начали этот разговор с вопроса, почему о Махарадже не написано никаких воспоминаний, по крайней мере, книжного объѐма. Несколько человек написали короткие рассказы, но полноценная книга о жизни рядом с ним мне не встречалась никогда.

Многие книги о Рамане Махарши наполнены историями о чудесных событиях, происходивших вокруг него. Многие из его преданных делятся историями о том, как вера в Бхагавана изменила их жизнь или невероятным образом преобразила их судьбу. Я знаю, что сам Бхагаван не признавал своей ответственности за эти события, но это не лишало людей желания писать о них и считать их проявлением милости Бхагавана.

Поэтому мой вопрос такой: случались ли подобные вещи вокруг Махараджа, и, если да, то почему никто так и не удосужился о них написать?

Дэвид: Мне не известно, насколько частыми были такие события, но я знаю, что они действительно происходили. И если подобные вещи на самом деле случались с другими людьми, то я не имею представления, почему те, кто знает об этих событиях, не хотят о них написать.

Позвольте мне восстановить равновесие в данной ситуации рассказом одной очень длинной и совершенно очаровательной истории. Как-то раз в конце 1970-х гг. меня попросили взять с собой в Бомбей одну женщину из Южной Америки по имени Анна-Мария и позаботиться о ней, поскольку она ни слова не знала по-английски. Еѐ родным языком был испанский, и я думаю, что сама она жила в Венесуэле, хотя, насколько я помню, у неѐ была какая-то другая национальность.

Поскольку я в любом случае планировал поехать в Бомбей к Махараджу, я согласился еѐ сопровождать и обеспечивать ей поддержку. И вот уже в самом начале нашей поездки – мы успели добраться только до Мадраса, – я понял, что заботиться мне выпало о несколько не совсем полноценном человеке: Анна-Мария была совершенно неспособна себя обслужить и к тому же страдала невероятной забывчивостью.

Ещѐ до того, как мы сели в бомбейский поезд, она умудрилась потерять все свои деньги вместе с паспортом. Тем же путѐм, которым мы пришли к поезду, мы пошли обратно, пока, наконец, он не привѐл нас в книжный магазин, находившийся рядом со станцией. Нам чудом повезло, что продавец нашѐл кошелѐк и держал его при себе на случай, если мы за ним вернѐмся.

Во время нашей поездки на поезде из Мадраса в Бомбей, через несколько часов после отправления поезда, Анна-Мария пошла в туалет. В индийских поездах туалеты «корточные», то есть это просто дыра в полу с упорами для ног по двум еѐ сторонам. Анна-Мария сидела там, делая что ей было нужно, когда поезд дѐрнулся. Еѐ очки с неѐ слетели и исчезли в дыре. Оказалось, что это были еѐ единственные очки, и без них она была почти слепой. Я понял это позднее, после очередной остановки поезда на одной из станций: Анна-Мария продолжала стоять на платформе, в то время как поезд уже начал отправляться, – она не сделала даже попытки вернуться в вагон. Когда я понял, что происходит, я выпрыгнул на платформу и втолкнул еѐ в начавший движение поезд. До этого я уже понял, что у неѐ возникли проблемы со способностью видеть вообще, но я ещѐ не до конца осознавал, насколько плохи были дела, пока не обнаружил, что она не может видеть даже движущийся поезд, насчитывающий двадцать пять вагонов и находящийся всего в десяти футах от неѐ.

Я знал, что для меня делом первой важности, как только мы приедем в Бомбей, будет покупка для неѐ новых очков. Я вспомнил, что довольно близко от дома Махараджа находится магазин оптики, – я заметил его во время одной из моих предыдущих поездок, когда ждал автобуса до центра города.

На следующий день рано утром, как только этот магазин открылся, я привѐл еѐ туда, чтобы проверить еѐ зрение и подобрать ей новые очки. Проверка зрения отняла много времени частично потому, что Анна-Мария не говорила по-английски, и частично из-за того, что оптик не мог разобраться с еѐ показателями. Примерно через полчаса он вышел и сказал: «Ей надо обратиться к специалисту из офтальмологической клиники. С помощью моего оборудования я не могу разобраться, что именно у неѐ с глазами. Очевидно, проблема серьѐзная, но я не могу определить, какая именно. Отведите еѐ в такую-то офтальмологическую больницу».

Как бы то ни было, но такого названия я никогда не слышал. Он стал мне объяснять, как туда добраться, но поскольку я не знал Бомбея, я ничего не мог запомнить. И тогда произошло первое в этот день «чудо». Первое из многих.

«Не волнуйтесь, – сказал оптик, – я вас сам туда отведу».

Он закрыл свой магазин, – при этом у него не было помощников, чтобы поддерживать работу магазина в его отсутствие, – и мы отправились в пеший поход по Бомбею. Наверное, нам пришлось пройти больше мили, пока мы добрались до больницы. Оптик привѐл нас в известное ему отделение глазной хирургии и объяснил врачам, что его приборы были недостаточно профессиональными, чтобы определить, какие именно у Анны-Марии проблемы с глазами. Затем он нас оставил и вернулся в свой магазин. За все годы, что я прожил в Индии, мне приходилось встречаться со многими проявлениями доброжелательности, но тот владелец магазина, закрывший его на два часа и отправившийся в двухмильный поход, просто ради того, чтобы нам помочь, до сих пор вызывает моѐ восхищение.

Глазами Анны-Марии занялся глазной хирург. Но даже на него произвела впечатление тяжесть их состояния. Он проверил их с помощью разного оборудования, но так же, как и предшествовавший ему оптик, не смог определить, что же ей назначить.

«Что случилось с этой женщиной? – спросил он. – Как еѐ глаза дошли до такого состояния?»

Я лишь пожал плечами: «Не имею представления. Я едва с ней знаком, и она совсем не говорит по-английски».

Мы пошли в другое отделение больницы, где, на мой неискушѐнный взгляд, находилось, по всей видимости, более сложное оборудование. И уже с помощью этого оборудования врачам, наконец, удалось найти возможность для Анны-Марии видеть текст. Весь этот сложный процесс достаточно разжѐг наше общее любопытство, и мы попытались с помощью языка жестов и тех нескольких английских слов, которые знала Анна-Мария, выяснить у неѐ, как могло случиться, что еѐ глаза дошли до такого весьма своеобразного состояния. После нескольких неудачных попыток она, наконец, поняла, о чѐм мы еѐ спрашивали. Выяснилось, что когда-то, живя в Южной Америке, она выпала из окна какого-то здания и упала на лицо. Наблюдая еѐ поведение и действия в течение двух последних дней, я находил подобное развитие событий вполне вероятным. Не думаю, что кроме неѐ, мне ещѐ когда-нибудь встречались люди, которые бы так явно притягивали к себе несчастья.

При падении она повредила глаза и их пришлось зашивать в нескольких местах. В результате такого хирургического вмешательства на глазном яблоке образовались участки, имеющие весьма причудливую кривизну. Этим и объяснялась неспособность первого оптика понять, какое предписание ей было необходимо. Даже в крупной больнице у специалистов ушѐл почти час на то, чтобы разобраться, что именно ей требовалось. Мы с глазным хирургом завели разговор, в ходе которого выяснилось, что в Тируваннамалае у нас есть общий знакомый. И, кроме того, оказалось, что он знал многих преданных Бхагавана. В результате, как перед тем и наш оптик, он решил взять нас под своѐ крыло.

«Куда вы хотите пойти для заказа таких линз?», – спросил он.

«Наверное, к тому человеку, который привѐл нас сюда, он был к нам очень отзывчив. Надеясь на его доброту, я бы вернулся к нему и попросил бы его заняться решением этого вопроса».

«Нет-нет, – сказал хирург, – у него есть только этот маленький магазин. Он не сможет выполнить подобный заказ, поскольку этот заказ слишком сложный. Я отведу вас в самый большой магазин оптики в Бомбее».

Затем он также закрыл свой кабинет, и мы отправились в новый поход по Бомбею. Не успели мы переступить порог магазина, в который он нас вѐл, как сразу же привлекли всеобщее внимание. Наш хирург был явно весьма уважаемым лицом в сфере офтальмологии.

«Это мои друзья, – объявил он, указывая на нас. – У них сложный заказ на линзы. Пожалуйста, выполните его как можно скорее, поскольку без очков эта женщина ничего не видит. Она практически слепа».

Он передал нас менеджеру магазина и ушѐл к себе в больницу. Пока менеджер читал назначение, с его лица не сходила широкая, лучезарная улыбка. Затем он положил листок на прилавок и обратился к нам очень извиняющимся тоном: «Обычно мы храним запасные линзы на любой случай. У нас огромные обороты, поэтому мы можем себе позволить изготавливать и хранить такие линзы, на которые нет срочных покупателей. Рано или поздно их кто-нибудь купит, и люди ценят возможность сразу получить то, что им нужно, без ожидания, когда это будет изготовлено. Но данное назначение представляет собой настолько непредсказуемую комбинацию, что никому и в голову не придѐт изготавливать и хранить такие линзы. Пока я сам не увидел это назначение, я и предположить бы не смог, что у кого-то в мире есть глаза, которым соответствуют эти цифры. Нам необходимо будет сделать специальную заявку, и на еѐ выполнение уйдѐт много времени, поскольку шлифовальщики стекла сейчас бастуют. Но даже если бы они прямо сейчас приступили к работе, то, наверное, потребовалось бы ожидать несколько недель, пока дойдѐт очередь до вашего заказа, поскольку их уже ждѐт большое количество незавершѐнных заказов. Сожалею, но я не смогу вам помочь, и больше никто в городе не сможет, поскольку это назначение слишком редкое, чтобы кто-нибудь хранил подобные линзы».

Выражение этого извинения заняло около пяти минут. Пока это продолжалось, один из помощников, явно не знавший английского, взял листок с назначением и пошѐл на склад проверить наличие таких линз. Это было его работой: забирать назначения с магазинной стойки и находить соответствующие линзы на складе. Как раз когда менеджер произносил своѐ заключение, его помощник появился с двумя линзами, в точности соответствовавшими числам, указанным в назначении. Менеджер был совершенно ошарашен.

«Это невозможно, – лишь продолжал он повторять. – Никто бы не изготовил и не хранил такие линзы».

Наконец, он нашѐл рациональное объяснение этому невозможному явлению, которое предполагало, что кто-то, должно быть, очень давно заказал такие линзы и забыл их забрать.

Поскольку мы были объявлены друзьями великого и знаменитого глазного хирурга, – хотя мы были с ним знакомы лишь около двух часов, – нам сделали приличную скидку, и уже примерно через полтора часа Анна-Мария вышла из магазина в том, что я бы с абсолютной уверенностью назвал единственной на планете Земля парой очков, сквозь линзы которых она действительно могла видеть мир.

Чем же это было: чудом, или мы просто стали счастливыми участниками на удивление редкостного стечения обстоятельств? Истинное Я решает сначала выбрать оптика, который соглашается закрыть магазин и отвести нас к одному хирургу из города, который затем случайно оказывается интересующимся Раманой, и ведѐт нас даже без нашей просьбы в единственный в Бомбее магазин, где затем для Анны-Марии находятся линзы. Я немного скептик по природе, но даже на мой ревнивый взгляд, в этом ряду слишком много счастливых обстоятельств, чтобы всѐ это можно было назвать только случайностью.

Лично я верю в то, что, когда вы идѐте к Гуру, сила этого Гуру берѐт на себя заботу обо всех возможных материальных проблемах. Гуру не делает этого сознательно, просто он окружѐн аурой, которая заботится обо всех этих проблемах. Мы никогда не говорили Махараджу об очках Анны-Марии. Когда мы в то утро отправились за очками, я просто полагал, что с глазами у неѐ всѐ обстоит вполне нормально, и что часа через полтора или около того нам удастся купить очки, которые вернут ей способность видеть мир.

Но всѐ это не стало концом истории. Я предупреждал вас, что она будет длинной. Около недели Анна-Мария бывала у Махараджа ежедневно, хотя, конечно же, не понимала ни слова из того, о чѐм там говорилось. Там не было никого испано-говорящего. Затем однажды утром она появилась с красными глазами, и я спросил еѐ, что случилось.

«Я не спала всю ночь, – сказала она на очень ломаном английском, – я молилась о том, чтобы сегодня пришѐл испанский переводчик. Я хочу кое-что сказать Махараджу, и мне для этого нужен переводчик».

Позже этим же утром, когда все мы сидели в кафе на Гранд Роуд в перерыве между окончанием бхаджанов и началом сессии вопросов-и-ответов, мы заметили новое иностранное лицо, – за рядом стоящим столиком сидела женщина, читавшая «Я есть ТО». Мы ей представились и затем обнаружили, что – не может быть, не может быть – она была профессиональной испано-английской переводчицей, работавшей в Бомбее, и учение Махараджа ей встретилось лишь недавно. Как это обычно происходило и с другими, она решила прийти к Махараджу, но еѐ умение переводить срочно понадобилось только этим утром. Анна-Мария, конечно, была на седьмом небе: переводчик, в мольбах о котором она провела всю ночь, как по волшебству возник за рядом стоящим столиком всего лишь за пятнадцать минут до начала сессии вопросов-
и-ответов.

Мы все вернулись в комнату Махараджа, с любопытством ожидая узнать, что же Анна-Мария хотела ему сказать. Вот приблизительно то, что ей необходимо было сказать через переводчика: «Когда я жила в Венесуэле, мне приснилась гора и два человека. Вскоре после этого я узнала, что одним из них был Рамакришна, однако ещѐ долгое время я не знала, кем был другой человек, и что это была за гора. Затем в прошлом году я увидела фотографию Раманы Махарши и поняла, что это и был тот другой человек из сна. Когда я нашла о нѐм больше информации, то поняла, что приснившейся мне горой была Аруначала. Во сне Рамана Махарши посмотрел на меня совершенно особенным образом и передал мне знание о своѐм учении. Он сделал это не вербально, – он просто смотрел на меня, и в то время, когда он так смотрел, я чувствовала, что он наполняет меня пониманием своего учения, знанием, которое я могу сформулировать очень ясно, несмотря на то, что нами не было произнесено ни одного слова. Я знала, что я должна поехать в Индию, чтобы больше узнать о нѐм. Я уговорила моего друга привезти меня сюда, даже несмотря на то, что я знала, что Раманы Махарши больше нет в живых. Я чувствовала, что у меня здесь есть какое-то дело, что-то заставляло меня приехать сюда. Находясь в Тируваннамалае, я услышала о вас и почувствовала, что должна приехать к вам также. То же необъяснимое влечение, которое заставило меня приехать в Индию, чтобы узнать о Рамане Махарши, заставило меня приехать и к вам. Это невозможно объяснить, я просто знала, что должна приехать сюда».

Тут Махарши спросил: «Какое учение было передано вам во сне? Что говорил Рамана Махарши, когда открывал вам своѐ учение в тишине?»

Анна-Мария около пяти минут говорила на испанском без перевода. Лишь после этого последовал перевод. Мы все сидели совершенно потрясѐнные: переводчица за пять минут кратко, бегло и точно изложила суть учения Махараджа. Это учение явно принадлежало не Рамане, а Махараджу, и эта женщина великолепно его описала. Думаю, что это был один из лучших пятиминутных обзоров этого учения, которые я когда-либо слышал. При этом следует помнить, что всѐ это было сказано женщиной, приехавшей сюда впервые, и у которой до прихода сюда было лишь совсем небольшое представление об учении Махараджа.

Махараджа всѐ это впечатлило в той же степени, что и остальных. Он встал, свѐл Анну-Марию вниз по лестнице и посвятил еѐ в мантру своей духовной линии, написав эту мантру своим пальцем на еѐ языке. Раньше я уже говорил, что он давал эту мантру всем, кто этого хотел. Обычно он шептал еѐ в ваше ухо. Но этот случай передачи мантры без предварительной просьбы является единственным мне известным, и это единственный известный мне пример написания мантры на языке преданного.

Что всѐ это значит? Я даже не догадываюсь. Я уже давно отказался от попыток догадаться или объяснить, почему Гуру поступают так или иначе.

Гарриет: Какая великолепная история! Следовательно, вы хотите сказать, что Махарадж заботился о благополучии своих преданных так же, как и другие великие Гуру?

Дэвид: Я бы условно с этим согласился. «Да», потому что это присуще самой природе просветлѐнных существ, – у них просто нет выбора, эти вещи происходят вокруг них автоматически. Однако на более поверхностном уровне ответ может быть отрицательным. Когда люди приходили к нему со своими личными проблемами, он мог разозлиться и заявить, что это не его дело. Он не считал себя тем, кто имеет дело с отдельными личностями, у которых есть проблемы. Я наблюдал несколько случаев, когда люди приходили к нему и жаловались, что у них украли все деньги или паспорт, и его стандартной реакцией был выговор этим людям за их беспечность. Однажды, к примеру, я сказал ему о том, что я обеспокоен продолжительностью своего сна. На тот момент я был уверен, что этот вопрос является вполне законным духовным вопросом, поскольку я читал у многих учителей о том, что долгий сон является плохим признаком.

Он же мне так на это ответил: «Зачем ты приходишь ко мне со своими медицинскими проблемами? Если ты считаешь это проблемой, то сходи к доктору».

И для этого частного случая его совет оказался абсолютно правильным: позже выяснилось, что я страдал обширным поражением анкилостомозом, почти наверняка возникшим в результате того, что я годами ходил в Индии без обуви. Анкилостомы питаются красными кровяными тельцами, и если не принять необходимых мер, они будут поедать их больше, чем организм может произвести. В итоге вы становитесь очень анемичным, что ведѐт к постоянной усталости и сонливости. Так что, в этом конкретном случае то, что выглядело как раздражѐнный, пренебрежительный ответ, оказалось самой полезной вещью, которую он мог сказать. Я бы сказал, что это Истинное Я в нужный момент вложило правильные слова в его уста, хотя тогда никто из нас даже не подозревал, до какой степени они были правильными.

Несмотря на то, что в основном он неприязненно реагировал на обращения людей с личными просьбами, я думаю, что он полностью отдавал себе отчѐт в том, что он заботится о благополучии всех своих преданных, даже если это, как правило, не бросалось в глаза.

Гарриет: Опять-таки, не могли бы вы привести этому пример или это просто предположения?

Дэвид: Я помню большого, толстого человека из Мадраса, который приехал к Махараджу с тем, что он называл проблемой: «Я много лет практиковал джапу и в результате обрѐл сиддхи: если я очень доволен каким-нибудь человеком, то автоматически с ним или с ней происходит что-то хорошее. Я не задумываюсь над этим и ничего для этого не делаю, это происходит просто само по себе. Но если я на кого-нибудь рассержен, происходит противоположное. Очень плохое случается тогда, иногда человек даже умирает. Как мне всѐ это прекратить?»

Махарадж ему ответил: «Все эти сиддхи появились, благодаря вашей джапе. Если вы прекратите выполнять джапу, сиддхи уйдут».

«Не думаю, что я смогу это сделать, – сказал тот человек. – Джапа настолько меня захватила, что полностью отмела мою свободу выбора. Она продолжается сама по себе, независимо от моего желания».

Махарадж повторил свой совет, но этого человека не интересовало применение его на практике. Он выглядел очень довольным собой, и у меня было чувство, что он пришѐл сюда лишь с целью продемонстрировать свои достижения. Мои догадки подтвердились, когда он объявил, что теперь он желает отвечать на вопросы присутствующих. Он пришѐл не за тем, чтобы получить совет, а для раздачи собственных советов.

Махарадж попросил его уйти и добавил, что если у него действительно есть интерес к его учению, то вечером он может прийти в дом одной из его преданных, профессора санскрита, иногда делавшей для него переводы, и она ему всѐ объяснит. Ему было сказано больше не возвращаться в эту комнату.

Думаю, что Махарадж хотел избавить нас от него, поскольку в нѐм было что-то странное и угрожающее. Я не большой психолог, но я определѐнно чувствовал неприятную энергию, исходившую от этого человека, что-то такое, что вызывало у меня физическую тошноту. Его действительно окружала аура плохой энергетики. Впоследствии я говорил об этом с другими людьми, и некоторые из них чувствовали то же.

Всѐ это происходило во время утренней сессии. А вечером профессор санскрита пришла на час позже и выглядела очень взволнованной. Махарадж сразу же спросил, что случилось.

«Тот человек из Мадраса пришѐл ко мне домой, и я не могла от него избавиться. Я сказала ему, что мне пора выходить к вам, но он и не подумал уйти. Я уже собиралась выгнать его. Наверное, он разозлился на меня, и теперь я могу умереть».

Махарадж, казалось, был разгневан. Он выпятил грудь, словно боевой петух, готовящийся к сражению, и очень сердито объявил: «Никто не может причинить вреда моим преданным. Вы находитесь под моей защитой. Этот человек не навредит вам. Если он появится у вас снова, вышвырните его, когда придѐт время идти сюда. С вами ничего не случится».

Это был единственный случай, когда я слышал, как Махарадж громко публично признавал то, что он заботится о своих преданных и защищает их.

Махарадж не боялся таких людей. Однажды он рассказывал нам об одном йоге, который пришѐл в его табачную лавку, чтобы испытать его силу. Этот йог, по всей вероятности, обладал многими сиддхами, и пришѐл затем, чтобы проверить, может ли Махарадж, который по слухам слыл великим человеком, сравниться с ним. Махарадж был как раз занят своими магазинными делами и отклонял все попытки заставить его продемонстрировать свои возможности. Наконец, желая спровоцировать его хоть на что-нибудь, йог сказал, что наложит на него проклятье и сделает так, чтобы с ним случилось какое-нибудь несчастье.

Махарадж, по-видимому, посмотрел на него с полным равнодушием и сказал: «Возможно, ты способен стащить тысячу солнц с небес на землю, но мне ты ничего не можешь сделать, и меня ты не впечатляешь. А теперь уходи».


WEB © Nataris-studio 2012